Хотим мы этого или нет, но мы живём в эпоху, когде всё принято подвергать сомнению, а на людей, твёрдо убеждённых в чём-либо, смотрят, в лучшем случае, с усмешкой. Есть предположение, что виной тому были две мировые войны: человечество увидело, что идеалисты со взором горящим могут положить в войнах миллионы человек, установить в своих странах фашистские режимы или вовсе уничтожить всё живое ядерным оружием – и человечество испугалось до икоты. И с тех пор люди боятся поверить во что-нибудь по-настоящему, всем сердцем, и боятся людей, которые это могут. На постсоветском пространстве к этому, вероятно, добавилось то, что за последнее столетие были низвержены сперва идеи «православия, самодержавия и народности», а потом и сменившие их идеи коммунизма. Каждый раз низверженные идеи подвергались очернению и осмеянию, и сейчас на месте господствующей идеологии зияет дыра – а привычка высмеивать любые идеалы у людей осталась.

Мы можем этого не замечать, но неверие во что бы то ни было проникает даже в нашу повседневную жизнь. Наверное, с каждым уже было так, что оппонент в споре в качестве последнего аргумента говорил: «Каждый из нас по-своему прав». Или «Мы не можем знать, как всё на самом деле».

Например, в спорах об истории или о политике человек, который на самом деле не хочет с вами ссориться и разжигать «холивар», может сказать: «Ну, мы же не знаем, как там всё на самом деле» - подразумевая, что это вообще невозможно узнать. И что равновероятно, допустим, что Сталин расстрелял тридцать миллионов, и что он не расстрелял ни одного человека, и потому не мешайте человеку верить в тридцать миллионов расстрелянных или в древних протоукров.

В разговорах об искусстве, если назвать какого-нибудь автора бездарем, обязательно найдётся человек, который скажет, что «Это только ваша субъективная оценка». Или «Кому-то нравится одно, а кому-то другое». И если такому человеку сказать, что в литературоведении, например, существуют вполне объективные критерии качестве литературного произведения, он посмотрит на вас как на сумасшедшего. В результате искусство заполонили писатели бесконечных саг про попаданцев или постановщики «новых прочтений» классических пьес с обнажёнкой и гомосексуализмом – и все они дружно отмахиваются от обвинений в творческой несостоятельности. «Нас же читают/смотрят – значит, мы талантливы!»

В психологии тоже завелись дипломированные специалисты, учащие, что «нет плохих и хороших событий – есть только наше отношение к ним; не пытайтесь изменить обстоятельства – измените своё отношение к ним». Или «обида – это проблема обиженного». И многие люди принимают это как руководство к действию, и потом либо тщательно убеждают себя, что мир прекрасен, и всё хорошо, либо винят самих себя в своих горестях за то, что они не смогли вовремя изменить своё отношение к миру.

Приведённые выше примеры разные, но объединяет их то, что в каждом случае говорящий утверждает, что не существует абсолютно объективной истины. Вероятно, некоторые читатели уже подумали: «А что, разве это неправильно?» Но это лишь показывает, насколько глубоко неверие в существовании объективной истины укоренилось в наших умах. Хотим мы этого или нет, но все мы – дети своего времени.

Но в утверждении о том, что «абсолютной истины не существует», содержится парадокс. Если абсолютной истины не существует, то абсолютной истиной является само утверждение о том, что абсолютной истины не существует. Хотя это утверждение должно было означать, что никто не является абсолютно правым или абсолютно неправым, из него можно сделать вывод, что человек, считающий, что ему известна объективная истина, является обективно неправым. А если, с точки зрения морального релятивизма, не существует объективных моральных критериев, то таковым критерием является терпимость к чужим убеждениям. Продолжая логическую цепочку – если мы считаем, что любые убеждения имеют право на существование, то такие убеждения, согласно которым некоторые убеждения не имеют права на существование, должны быть признаны не имеющими права на существование.

Такое мировоззрение, доведённое до логического завершения, таит в себе две опасности. Во-первых, оно даёт распространяться всевозможному злу, уравнивая его в правах с добром. Если объективной истины не существует, то любую ложь можно признать «тоже в чём-то истиной», а любую истину – ложью. Если добро и зло – субъективные понятия, то добро может быть объявлено злом и наоборот. Во-вторых, такое мировоззрение не только пассивно способствует распространению зла, но и активно препятствует добру, налагая запрет на борьбу со злом. По логике, описанной в предыдущем абзаце, если добро и зло являются субъективными понятиями, то тот, кто выступает против этого утверждения, сам должен быть объявлен носителем объективного зла. Любой, кто пытается бороться со злом, объявляется агрессивным фанатиком – ведь «каждому человеку очевидно», что зла, как и добра, не существует. Выигрывает от этого в результате в первую очередь зло, а не добро.

Доведённый до абсолюта моральный релятивизм губителен для своего носителя: он делает его беззащитным перед злом, неспособным противостоять ему. Можно ли представить себе полицейских, которые оправдывают действия преступников тем, что у них была психологическая травма в детстве, или им нечего было есть? Или солдат, рассуждающих о том, что вторгшиеся в их страну захватчики – тоже люди, и на самом деле они хотят не завоевать их страну, а присоединить к своей процветающей стране? Если вам мои примеры кажутся надуманными, то я не придумывал людей, героизировавших весьма неоднозначного Марвина Химейера, восхищавшихся убийцей Брейвиком, со словами «онижедети!» возмущавшихся действиями киевского «Беркута» или рассуждавших о том, что «если бы Гитлер нас завоевал, мы бы сейчас пили баварское». Разумеется, страна, в которой есть такие полицейские и такие солдаты, либо развалится изнутри, либо будет завоёвана снаружи.

Собственно, именно из такого мировоззрения проистекает пресловутая идеология толерантности, которая когда-то имела в себе здравое зерно, но чем дальше, тем более уродливые формы она принимает. Если понятие нормы субъективно, то нормальным может считаться что угодно: хоть проституция, хоть наркомания, хоть инцест. А если терпимость к чужим убеждениям является единственным объективным моральным критерием (что, как мы помним, проистекает из утверждения об отсутствии объективных моральных критериев), то нетерпимые люди должны считаться носителями объективного зла. При этом апологеты толерантности могут по степени фанатизма не уступать каким угодно религиозным фундаменталистам или идейным фашистам. В таких условиях выступить против идеологии толерантности так же невозможно, как в Средневековье – выступить против Папы Римского: человека могут подвергнуть анафеме даже не за то, что он выступил против всяческой толерантности, а за то, что он не демонстрирует своей приверженности идеалам толерантности.

Но следствием морального релятивизма может быть не только мягкотелость, но и нечто противоположное. Если добро и зло считаются субъективными, то на выходе очень легко получить готтентотскую мораль: «добро – это когда я уведу у врага жён и коров, а зло – это когда враг уведёт у меня жён и коров». Если нет объективных критериев добра и зла, то любые мои действия можно считать добрыми. А если кто-то пытается втолковать мне, что на самом деле я творю зло – то он и есть опаснейший злодей и фанатик. В результате получается носитель самого пещерного менталитета, причём более мягкотелые носители морального релятивизма остаются перед ним беззащитны: они не могут даже объявить его злодеем (если, конечно, он не демонстрирует отсутствия толерантности) и способны даже встать на его защиту, словно жертвы «стокгольмского синдрома».

К счастью, никакие идеи не вечны, и я надеюсь, что человечеству в скором времени придётся снова поверить в то, что существуют объективные истины и объективные добро и зло. Желательно, конечно, чтобы это произошло с минимумом крови и до того, как описанная мною картина развернётся в полную величину...